RuEn

Галина Тюнина: в реальность телесериалов я не верю

«Свобода артиста – наша свобода – это то, что мы делаем на сцене. Там мы можем сказать все, что захотим. Если я захочу выразить свое отношение к чему-то, что происходит в мире, в жизни, в моей стране, я буду думать, как это сделать через сцену…»

Галина Борисовна Тюнина – ведущая актриса Мастерской Петра Фоменко, одного из самых самобытных и интересных театров современной России. Кинозрителям она знакома по ролям в «Мании Жизели» и «Дневнике его жены» Алексея Учителя, а также роли волшебницы Ольги в дилогии «Ночной Дозор» и «Дневной Дозор» Тимура Бекмамбетова. Сыграла Тюнина и небольшую роль в «Матильде» Учителя, о которой, правда, говорить отказывается. В Таллинне Галина побывала вместе со спектаклем «Сон в летнюю ночь» Мастерской Петра Фоменко. Она играет там сразу две роли: царицу амазонок Ипполиту и царицу эльфов Титанию. 

«Мы с Петром Наумовичем, пока мы живы»

– После Саратовского театрального училища вы два года работали в театре – и только потом поступили в ГИТИС на курс Петра Фоменко, хотя, наверное, могли остаться в театре. Как вы воспринимаете свой тогдашний выбор: как стечение обстоятельств, как судьбу, может быть?
– После стольких лет, которые мы, ученики Петра Наумовича, прожили в Мастерской Петра Фоменко, – конечно, то, что произошло тогда, воспринимается как судьба. Как иначе?.. Что до выбора, думаю, у меня никакого выбора не было, я ни секунды о нем не размышляла. Когда я училась в Саратове, мне было очень мало лет, это был не очень сознательный период для обучения – хотя многому меня научили именно в Саратовском театральном училище. Мне хотелось учиться дальше. И родители мои жили рядом с Москвой, а мне не хотелось жить от них далеко. Так случилось, что Саратовский театр драмы приехал на гастроли в Москву – а Петр Наумович как раз набирал в ГИТИСе курс. Всё счастливо совпало.

– Мастерская Петра Фоменко пять лет существует без Петра Наумовича. И вы, и другие актеры театра не раз говорили, что ваш театр – это образ мысли. Насколько этот образ мысли сохраняется – или, может быть, меняется?
– Я не могу сказать, что мы пять лет живем без Петра Наумовича. Да, мы живем без его физического присутствия, однако театр живет с его спектаклями и с артистами, которые были им воспитаны. Мы живем с ним, продолжаем жить с ним – и пока мы живы и в состоянии работать, мы будем ощущать его присутствие. Конечно, нам тяжело без него. Это естественно. Театр не может пока прийти в себя после момента расставания – пусть это и естественный момент, такие моменты изначально заложены в жизни, пусть к ним нельзя быть готовым. Мы пытаемся выстоять в этой своей сложной и прекрасной судьбе…

– В одном интервью вы говорили о том, что общность Мастерской – это стихия игры: «Особенно так было сразу после института. Это во многом был театр, где взаимоотношения строились на игре, и уже из игры возникало ощущение театра. Игра как шутка, игра как ирония». Мне кажется, «Сон в летнюю ночь», показанный у нас в Таллинне, – это и есть такая стихия игры…
– Да, это стихия игры театра Петра Наумовича настолько же, насколько в этом спектакле присутствуют его артисты и его ученики. Продолжение жизни, которой мы жили все эти годы. Конечно, когда в спектакль приглашают старшую группу актеров, воспитанных Петром Наумовичем, его школа, его ощущение театра будет присутствовать в спектакле. Гарантировать и предугадать ничего нельзя, но это те же самые артисты, они идут своим путем, не меняют коней на переправе, не пытаются переучиться и перейти на другие рельсы… Петр Наумович присутствует в нас – в каждом из нас.
В спектакле есть и молодые силы театра, они пришли позже и не захватили периода жизни с мастером. Возникает интересный момент: встреча нового поколения – «здравствуй, племя младое, незнакомое», – и поколения, которое в чем-то определило стиль и дух театра.

В жанре трагедии есть что-то безвозвратное

– «Сон в летнюю ночь» во многом – спектакль про актеров, которые играют в актеров, то есть настоящий шекспировский театр…
– Стихия игры в принципе присуща театру, иначе непонятно, что такое театр, если это не игра. Игра до полной гибели всерьез – да, такое бывает тоже. Это не обязательно ирония, шутка, попытка избежать серьезных переживаний. Другое дело, что не существует чистых комедий и чистых трагедий. Во всяком случае, для Петра Наумовича и нашего театра всегда было так: мы искали возможность пройти путем сложных переживаний артистов и зрителей на максимуме доверительности. А самое большое доверие возникает, когда зритель начинает смеяться. Этот момент для нас – определяющий. Ирония – это прежде всего самоирония, возможность подвергнуть сомнению то, что происходит с человеком, возможность увидеть ситуацию со всех сторон. Тут появляется какой-то масштаб. Для меня «Сон в летнюю ночь» – именно такая масштабная история: и странная, и смешная, и по-своему драматическая. Несерьезно о серьезном…
Замечательная Инна Натановна Соловьева, театровед, пишущая о театре очень много лет, как-то сказала, что у нашего театра веселые глаза и нам не идет играть трагедии в чистом виде – древнегреческие, или трагедии Шекспира… Может быть, я с ней даже соглашусь. У Петра Наумовича были веселые глаза, и у его театра – тоже…

– Я где-то читал, что Петр Наумович в последние годы жизни говорил о необходимости поиска трагедии. ..
– Может быть, он говорил о внутреннем ощущении. Его спектакль «Одна абсолютно счастливая деревня» – глубоко драматический, например. Но, мне кажется, в жанре трагедии есть что-то безвозвратное. А образ мысли Петра Наумовича и его театра всегда предполагает возможность выхода. Мы никогда не стремились к трагическому жанру – и это неспроста.

– Вы не противопоставляете шекспировскую комедию – и русский психологический театр, который предполагает жизнь в шкуре персонажа?
– Нет. Шекспир – уникальный человек: он создал театр и на много лет вперед определил театральную культуру, дал школу артистам – потому что он дал им роли. Величие Шекспира в том, что он способен снисходить до абсолютно площадного юмора, до почти животного смеха на грани пошлости – и тут же пронзает вас чистыми, высокими ощущениями подлинного человеческого страдания. Вот это отсутствие зазора, воздуха между смехом и переживанием – очень важно. Мне кажется, у Шекспира чистой трагедии даже и нет.

– В «Гамлете», как известно, потрясающе ироничные могильщики…
– Именно. И это тоже актерская школа – умение переходить из одного жанра в другой, не отпуская зрителя. А если делить спектакли на комедии и трагедии, часть зрителей можно потерять.

«Про “Матильду” ничего говорить не буду»

– Вы с Карэном Бадаловым – давние партнеры в театре и кино, в числе прочего вы играли Цветаеву и Эфрона в мини-сериале Михаила Козакова «Очарование зла». После стольких лет совместного творчества играть вместе – легче или сложнее?
– Это всё тоже судьба. Как в семье. Семью не поменяешь, даже когда кажется, что какие-то отношения исчерпаны. Семья – это когда ты прилагаешь усилия к тому, чтобы обновить отношения, углубиться в них еще раз, чтобы найти то, чего не было раньше. Это легко, потому что есть какой-то вместе пройденный путь, и это трудно, потому что не всегда ты находишь силы заново пройти какие-то отношения, которые, казалось бы, исчерпаны. Театру всегда помогают молодые актеры, которые отвлекают от привычных отношений, дают свежие ощущения. ..

– Как дети в семье?
– Да, конечно. В семье ведь всегда есть иерархия: уважение и непослушание, бунт молодых и терпение старших. Да, театр – дело семейное. Недаром в театре очень часто есть семейственность и династийность.

– Вы играете в кино редко, но метко, и славу вам принесли первые фильмы Алексея Учителя – «Мания Жизели» и «Дневник его жены». Не так давно вы снялись у Учителя в «Матильде»…
– Я не буду ничего говорить про «Матильду» – мне кажется, вокруг нее возникла нездоровая атмосфера, и я не хочу подливать масла в огонь ни с какой стороны. Мое присутствие в фильме крайне эпизодическое, скорее согласилась участвовать в нем в силу своих отношений с Алексеем Ефимовичем, которому я невероятно благодарна, который привел меня в кино – и с которым мы сделали два фильма, которые для меня неслучайны – и утвердили репутацию Учителя в игровом кино. Алексей Ефимович – бунтарь по природе, несмотря на интеллигентность. Он очень интересный человек. Повторю, я очень ему благодарна.

– И все-таки: почему вы не комментируете «Матильду»?
– Чтобы комментировать что-либо, надо очень хорошо знать предмет, о котором ты говоришь. Тем более, когда в деле замешано невероятное множество чужих мнений. Надо потратить огромное количество сил, чтобы всё хорошо изучить. А подхватить что-то по эмоциональным и политическим причинам… Свобода артиста – наша свобода – это то, что мы делаем на сцене. Там мы можем сказать все, что захотим. Если я захочу выразить свое отношение к чему-то, что происходит в мире, в жизни, в моей стране, я буду думать, как это сделать через сцену. Это – мое пространство.

– Среди ваших киноролей выделяется «дозорная» дилогия по романам Сергея Лукьяненко, более чем успешная коммерчески, к тому же это фантастика, жанр для вас редкий. Как вы вспоминаете «Ночной Дозор» и «Дневной Дозор» сегодня?
– Я думаю не столько о фильмах, сколько о фигуре режиссера Тимура Бекмамбетова. Если бы не он, может, я и не стала бы играть в «Дозорах». Он – интересный человек по сей день, хотя, признаться, я перестала следить за его творчеством. А к самим фильмам я отношусь не настолько серьезно, чтобы обсуждать их как некий шаг в кинематографе. Но и не могу сказать, что мне это было неинтересно. Да, я не увлекаюсь фантастикой… хотя есть фантастика высокого уровня – и не каждое фантазийное произведение можно назвать фантастикой. В «Дозорах» есть допущение, а допущения я люблю. Мне нравится допускать, что есть что-то, о чем мы пока не подозреваем. На сегодня мне это даже интереснее, чем сеть реалистических сериалов, загромождающих наше телевидение, может быть, с лучшими намерениями – показать нам нашу жизнь такой, какая она есть. Мне интереснее жизнь в «Дозорах», она будит фантазию и ощущение того, что мы чего-то еще не знаем, что нам что-то еще предстоит. А когда я вижу нечто реалистическое, я перестаю в это верить. В сериалы я не верю…

Источник: «Postimees»