RuEn

Ноющий ковчег

«Сегодня за завтраком в утренней газете я прочел, что в настоящее время для обеспечения мира ведутся не меньше чем 23 войны», — писал Бернард Шоу в предисловии к одной из самых известных своих пьес — «Дом, где разбиваются сердца».

В конце театрального сезона, давшего Москве три «Смерти Тарелкина», три злых сатирических трактовки чиновничьей России, появление апокалиптичного, полного прозрений и пророчеств «Дома?» (Шоу писал пьесу между 1913-м и 1917-м) кажется логичным. Тем более для Каменьковича, мастера «атмосферных» спектаклей, много лет копающего английскую грядку: на его счету знаменитейшая фоменковская «Двенадцатая ночь», студенческая «Аркадия» Стоппарда, «Как важно быть серьезным» Уайльда.

Предложение автора считать кораблем дом, чьи обитатели расстаются с иллюзиями быстрее, чем дышат, художник Владимир Максимов принимает как вызов пространству «Мастерской?» и устраивает на имеющейся крохотной сцене роскошный корабль с фигурой античного воина на носу в полный рост. Пол корабля густо устлан скользкими пробками от ромовых бутылок: их десятками опустошает старый моряк Шотовер (Карэн Бадалов), неизменно сохраняющий трезвость шкипер этого вверенного ему Богом ковчега, — с какой точностью он выкручивает штурвал, чтобы доставить себе с нижней палубы очередную бутылочку!

Скользкие пробки создают эффект морской качки и общей моральной неустойчивости — каблуки такие высокие, под предлогом сильной волны за бортом так удобно падать в объятия друг друга! Не прерывая умных разговоров о закате Европы и сладких сплетен о богатых женихах и коварных женщинах, порочные и прекраснодушные обитатели Дома (вишневого сада?) падают в объятия чужих мужей и жен с регулярностью, какой бы позавидовали вываливающиеся из окон хармсовские старухи.

Гесиона (Наталья Курдюбова), закутанная в сумасшедшей красоты китайские шелка, — в объятия бизнесмена Менгена (Максим Литовченко), леди Этеруорд (Полина Кутепова) в страусиных перьях прижимает к груди сумку с бриллиантами и льнет к мужу Гесионы Гектору (Илья Любимов), мисс Элли Дэн (Наталья Мартынова) разрывается между женихом Менгеном, любимым Гектором и симпатягой Шотовером (даром что ему 86 лет).

Звуковая дорожка спектакля отслаивает время (от Casta Diva к саундтреку фильма Кар-Вая «2046»), обитатели Дома вынуждены отрываться от привычного уюта своей неряшливой виллы и вслушиваться в гул приближающихся немецких бомбардировщиков 1916 года.

Этот гул — как звук лопнувшей струны, который ищут, ничуть не боясь смерти: «Улетели? Ах как жаль!». Шоу явно презирает своих героев за эти слова, за неспособность усвоить, что смерть случается на самом деле, а не разыгрывается для них на подмостках, что пули на самом деле застряли в обеденной столешнице. Под музыку финала феллиниевского «И корабль плывет» домочадцы, шутя, следуют в подвал, а мы поражаемся: как эти люди, от рождения пораженные гиперестезией — болезненно повышенной чувствительностью кожи, — могут оставаться такими глухими к происходящему за стенами Дома? И переадресовываем этот вопрос самим себе.

В фильме Александра Сокурова «Скорбное бесчувствие» (по мотивам пьесы) обитатели Дома были очень похожи на прекрасно образованную, приятную во всех отношениях, но погрязшую по брови в пороках и совершенно безнадежную советскую богему. Сцена объяснения юной Элли и старого Шотовера у Каменьковича оставляет надежду: Элли думает вслух, спрашивает совета, а Шотовер приложил к обеим ушным раковинам морские раковины, мы вместе с ним слышим море, но отвечает он ей совершенно верно. Разбитое сердце никогда не спит и все слышит. 

Современник Бернарда Шоу, журналист Гилберт Кит Честертон, полюбил свою жену Франсис за «аскезу веселости, а не аскезу печали, та легче». Каменькович влил в аскезу печали Бернарда Шоу аскезу веселости театра Фоменко, и скучная пьеса умного драматурга засверкала, озвученная сильными голосами слабых женщин и накачанных ромом мужчин, которые в ожидании своего бомбардировщика словно и не пили ничего крепче воды из реки Иорданской.