RuEn

Поговорим о странностях любви к театру

«Мастерская Петра Фоменко» показала в Москве «Египетские ночи»

Вокруг могут бушевать новые драмы и премьеры мюзиклов. Современный язык на театральной сцене, расширение столичного жанрового репертуара — все это нужные, безусловно, вещи.
Но на моей памяти не они приносят ощущение жизни как чуда, как прикосновения палочки феи. Спектакль как такое чудо живет в других местах, охотникам до настоящего театра давно известных.
Как и когда-то, в «Мастерской Петра Фоменко» раскладывают долгие и неспешные пасьянсы из этюдов и сцен. И бегом на месте это назовет только тот, кто дальше Пелевина не продвинулся. С классиками литературы на столе, в голове, на устах здесь пьют чай, дышат, репетируют. Чудом попавшему сюда (с билетами — давно настоящая катастрофа) возвращают Толстого, Гоголя, Уайльда, Гумилева, теперь Пушкина и Брюсова — нам, замотанным беготней неучам.
Сегодня Петр Николаевич Фоменко предложил «опыт театрального сочинения» по повести Пушкина «Египетские ночи» и одноименной неоконченной поэме, наброскам «Гости съезжались на дачу», стихотворениям разных лет и фрагментам брюсовских «Египетских ночей». Тема сочинения — быт и бытие гения: поэта, вольнодумца, чужестранца, импровизатора. Предлагаемые обстоятельства — светский салон середины XIX века, замкнутый петербургский кружок.
Места такие от века неизменны: здесь ценят мадригал и эпиграмму, передвигаются с медлительным достоинством, не могут разрешить давнишний спор между la brune и la blonde, и каждый старается быть приличнее и ничтожнее, чем есть на самом деле. Под рукой — бальзаковская «Физиология брака», книги мадам де Сталь, фон беседы — то и дело слышная реплика: «?Когда я был во Флоренции». Где смертно скучают вместе, поглощенные частным, мелочным и склочным, не слышат даже соседа.
«Поговорим о странностях любви?» — морщит бровки Зинаида Вольская (Полина Кутепова); «Ах, Пушкин, Пушкин!» — уткнувшись лицом в угол, убивается по солнцу русской поэзии генерал в отставке Сорохтин (Алексей Колубков); явственно бормотание Чарского (Андрей Щенников): «Я понять себя хочу/ Смысла я в себе ищу?». Смотрят друг на друга пустыми, истощенными глазами, но жить друг без друга не могут. В углу, как невыстрелившее ружье, висит роскошная леопардовая хламида, расшитая змеящимися фаллосами. Но очередь дойдет и до нее.
Из уличной тьмы и хляби, из ведра и непогоды появится Он: нищий импровизатор-итальянец синьор Пиндемонти (Карэн Бадалов), с извилистой пластикой вечного шута и дьявольским сверканием глаз в ответ на державинскую фразу салонного поэта Чарского: «Я царь, я раб, я червь, я Бог?». И заплаканная муза Чарского (Полина Агуреева) замашет гусиным перышком в такт искрометным импровизациям прощелыги, и шипение вслед его ветхим брюкам сменится обморочным обожанием. И женщины сойдут с ума и сбросят свои светские скафандры?
Давно истощившаяся пустяшная салонная игра зажжет в них кровь: бродячему стихотворцу выпадет импровизировать на тему любовников Клеопатры. Мир, еще вчера холодный и мертвый, вдруг обретет тепло и смысл. Кудахтанье «молвы» и в одном лице хозяйки салона, седой княгини D. (Наталья Курдюбова), «Те-те-те и те-те-те» на ушко Чарскому наконец иссякнет. По-новому зазвучат Россини и Лист, звук гонга и колокольчика.
В бешеной карусели перевоплощений генерал Сорохтин станет смелым воином Флавием; давящийся своей Флоренцией эстет Вершнев (Илья Любимов) — совсем уж клиническим полиглотом Критоном, исторгающим знания даже в постели; начинающий повеса Алексей Иванович (Павел Баршак) — идеальным пылким любовником, а вдова по разводу Зинаида Вольская, известная в свете легкомысленностью и красотой, — властной погубительницей, взыскующей дорогой любви Клеопатрой.
Заслуга Полины Кутеповой в том, что самые опасные повороты текста Клеопатры, на которых так легко было скатиться в пошлость и глупость, она преодолела превосходно. Художник по костюмам Мария Данилова придумала ей дивные котурны: кипы книг, перетянутые резинкой. На них царица, по-детски хихикая и встряхивая рыжей гривой, одетая в змеящийся фаллосами балахон (наконец стреляет!), крадучись передвигается от любовника к любовнику, на кошачьих лапах несет им смерть.
А они, уже защекоченные обладанием до остановки сердца, делают то, чего так боялись, будучи послушными сюртучными салонными львами: дав слово, умирают за любовь.
«А вы что думаете об условии Клеопатры?» — неожиданно обрывает режиссер составленный им египетский анекдот. Прилипает к стене черной тенью синьор-импровизатор, мастерски застегиваются ряды крючков на грузных платьях, бледнеют щеки римлян, наваждение спало. И вот уж снова Вольская просит поговорить с ней о странностях любви, с надеждой всматриваясь со свечой в темный зал. Но там ей наготове — только аплодисменты.